Ссылка: http://community.livejournal.com/strana_dalnaa/ Тип: Немодерируемый журнал

Люди с фото, найдитесь, пожалуйста!

"Холодный Ноттингемшир": маленькая беззастенчивая реклама

firnwen

rlr

anarsul

tal_gilas

Итого, у доктора Адельберга была небольшая практика в Городе, дядюшка в Стокгольме, весьма злой на Даниэля за выбранную карьеру медика, а не военного, и прекрасная невеста Элиза, к которой время от времени прилетали почтовые голуби от ее тетушки Софии. В общем-то, вполне достаточно для  вполне счастливой жизни, в которой не нужны ни волшебные белые птицы, ни сказки с приключениями, в которых доктор не верил. Был, впрочем, в его жизни один момент, который мог бы отнестись не к совсем обычному, но про него он предпочитал не распространяться, так как сам не был уверен, что тогда все ему не приснилось.

 Биографическая справка.

Даниэль Адельберг, 1878 г.р., шведский дворянин, получил медицинское образование, из-за чего  и рассорился с воспитавшим (по причине ранней смерти родителей) его дядей Карлом Альбертом Адельбергом. Дядя считал для племянника необходимым посвятить себя военной карьере, на поле которой отличились многие представители их рода. Даниэль ответил, что доктор — такой же солдат, что сражается за чужую жизнь, только иным оружием и на ином поле брани. Друг друга они не поняли.

Во время англо-бурской войны работал добровольцем в британском Красном Кресте. Никаких симпатий к бурам доктор не испытывал, скорее наоборот, бурофильская компания в прессе произвела на него категорически неприятное впечатление, во многом поспособствовавшее принятию решения ехать в Африку.

По окончанию войны вернулся в Швецию, впрочем, повел себя несколько странно — отказался от практики в столице и уехал в небольшой город в провинции. Там встретил деву Элизу, которая стала его помощницей и невестой. Дядю последнее порадовать не могло, впрочем, это он простил за англо-бурскую войну, в которой племянник к вящей дядюшкиной радости участвовал, и никто не посчитал его трусом.

Желание же уединения объяснялось очень просто — тяжело далась потомку шведских рыцарей бурская война. Доктор не верил в сказки про благородных паладинов, драконов и прекрасных принцесс, зато верил в прогресс. Британцы несли в дикий край цивилизацию, хотя бы уже тем, что не признавали рабства черных детей Африки. Но на деле все выглядело столь... иначе, что, не испытывая сочувствия повстанцам, приходилось задуматься уже о цене этого прогресса для всех втянутых в войну сторон. А на порог мира на железном коне цивилизации въезжал век 20-й, и времени на спокойные размышления об обязанностях порядочного человека в новых условиях оставалось все меньше.

Наверно, этим беспокойством и были вызваны необычно яркие, фантастического содержания сказочные сны, которые виделось доктору Адельбергу в то лето. Они с Элизой решили как-то навестить ее тетушку, взяли экипаж, отпустили его, проехав основной путь, и решили дойти через цветущие луга пешком; прошли, держась за руки,  под тенью резных ив по мостику через налитую летним солнцем реку, и заплутали в дурманящих зарослях болиголова. Видимо, солнце и это волшебное кружево опьянило его с непривычки, чем он и объяснял в последствии произошедшее. А Элиза любила сказки, и жила в мире, где в тени деревьев прячутся эльфы; что за беда была в них поверить в столь сказочный день.

Перейдя мостик, честные подданные прогрессивной шведской короны оказались в стране, где некий темный король угрожал войной и рабством жителям цветущих долин, и снова была война. Впрочем, сказочные сражения для доктора мало отличалась от обычных, разве что раны были рублеными и колотыми, а не огнестрельными. Узнав об осадном положении, он пожал плечами  и предложил свои услуги в качестве медика тетушке Софии, оказавшейся главой местных повстанцев, поскольку клятва Гиппократа для волшебности происходящего исключений не делала. В сказочности же Долин сомневаться не приходилось, благо среди их жителей доктору снились братья Лайон, о недавней и трагически-обыденной смерти которых разговаривал весь город. Пожалуй, наиболее волшебным в Долине Вишен оказался трактир и его владелец, господин Юсси. Особая сказочность его заключалась в том, что пиво он продавал не за деньги, а за сказки.

Меж тем, темный король натравил на обитателей долин ручного дракона, оказавшегося чуть менее разрушительным, чем современные пушки. Под пламя дракона, вызывавшее смертельный паралич, доктор Адельберг сам чуть не попал — надо же было оказывать первую помощь раненым, а про дальнобойность дракона и отсутствие у его повелителя знакомства с понятием  «Красный крест» было ему неведомо. Хотя нельзя сказать, что он сильно боялся за себя — в сказке так в сказке.

А она была стандартно реалистична — и доктор, осматривая раненых, которым не судьба была выжить, привычно старался не выдать ни лицом, ни голосом правдивой оценки их состояния. Через несколько часов этим людям прикроют лицо простыней, и будут свежие могилы в тени волшебных вишен — не так ли все было и в Трансваале. Кого-то спасти можно было, и за этих стоило бороться — например, бравого Урвара, уже знакомого пациента, легко задетого пламенем. Лекарства от смертного паралича нет — значит, надо ампутировать пораженную конечность, пытаясь так остановить распространение заражения.

Далее начало происходить то, что казалось безумием и сводило с ума. София и долинцы дружно запросили не резать, теряя драгоценное время, а ждать какого-то чудо-средства в чудо-кубке. Нет, к ненависти в глазах тех, кто под скальпелем хирурга лишается рук или ног Адельберг привык; но здесь не было ее в глазах Урвара и   его близких. Адельберг почти беспомощно поискал глазами Софию, она производила впечатление мудрого человека, не могла же она не понять, что если ампутацию не сделать, то не жить ее другу, эта жестокость необходима. И все же и София настаивала на том, чтобы ждать чуда. Адельберг смирился, отошел осмотреть оставшихся пациентов, стараясь подавить в душе горькое «и опять я ничего не смогу сделать, но в этот раз можно было хоть пытаться», и невыносимость необходимости просто сидеть и ждать.

И кубок с чудо-зельем появился. И Адельберг понял, что происходящее — безумный сон, потому что черт бы с драконами и темными властелинами, но некроз тканей от глотка любого лекарства за минуту исчезнуть не может. Не может человек с переломанными костями бодро встать на ноги и пройтись на них. Не может умиравший от разворотившего кишки удара спокойно сесть и одеваться в залитую еще свежей кровью одежду.

А если в это поверить, то встает огромное число вопросов, от которых разламывается голова и мироздание. Почему, если есть такое средство, если исцеление безнадежных возможно, оно странствует где-то в непонятных далях? И кто выбирает, кому жить, а кому умирать или доживать остаток жизни беспомощным калекой? И почему он выбирает так? И сколько слез могло бы не пролиться, если бы не... эта абсолютная, безумная нелепость происходящего.

Поправившиеся раненые расходились по домам, а Адельберг оставался в лазарете, положив голову на колени Элизе и ощущая ее нежные руки на висках. Ему было странно и нехорошо. А еще он уже знал ответ на негласный, но явный вопрос невесты: «останемся ли мы здесь, в волшебном краю, где мне так хорошо». И ответ этот был «я не могу. Не могу здесь жить, пусть край прекрасен, а мой, реальный мир по сравнению с ним жалок и сер. Но здесь есть то, что убивает меня, связывает мне руки и не дает бороться. Там, где нет волшебства и сердце не томит сладкая надежда на чудо, я буду сражаться до конца, не жалея себя и делая то, что необходимо. Здесь я не смогу драться каждый раз, как в последний, потому что буду верить — а вдруг, тогда, когда уже не на что надеяться и нечего ждать, оно случится. Я не верю в бога, верю лишь в человека и его разум, и это моя сила и мое оружие; здесь оно выбито из моих рук».

Но говорить это сейчас не хотелось — было жаль Элизу.

Вечер шел, и кружево золотистых теней окутывало Долины, сказочный мир приходил в себя после войн и битв, и все-таки горе покинуло не всех его жителей. И здесь мы вернемся к старому знакомому, юному Карлу Лайону по прозвищу «Сухарик», чахоточному сыну бедной швеи, бывшему пациенту доктора Даниэля Адельберга, тогда проходившему как «безнадежный».

Калле, не задетый ни мечом, ни огнем, казался раненым больше, чем пострадавшие в битве. Дело в том, что погиб его брат Юнатан, красивый и смелый подросток, бывший для мальчика светом в окошке. Но сказка есть сказка, и в ней можно перейти грань, отделяющую мертвых о живых. Волшебством Софии Калле в обличии белого голубя отправился за братом в сумрачный лес, и нашел его там, и услышал от него, что более он не нужен брату. И теперь вернулся в Долины, но будто бы не к жизни. В чудесных сказках нет места такому тяжелому и неподдельному детскому горю; и Калле не было теперь в Долинах места, покоя и радости так же, как и стокгольмскому доктору.

А еще с ним надо было что-то делать. А именно — забрать обратно, в обычный мир, страну Швецию, где началась его жизнь. Если чудеса существуют, если есть смысл в их с Элизой приключении, то он в этом. Но что можно предложить романтичному подростку в обычном мире, полном печальными для него воспоминаниями?  И что делать с несовершеннолетним, не в приют же его отдавать.

Написать все это занимает гораздо больше времени, чем подумать. Потому что ответ был прост и лежал на поверхности. Ты хочешь помочь и вернуть реального мальчика к жизни в реальном мире? Ты хочешь перекроить свою и его жизни и вычеркнуть оттуда то пятно беспомощности и безнадежности, что связывало доктора и его пациента, которому ты уже не мог помочь? Ты берешь на себя ответственность не меньшую, чем у его родителей? Что же, так и назови его своим сыном, и отвечай за него так, как должен отец отвечать за своего ребенка.

К невероятному счастью Адельберга, Элиза была согласна. Он боялся, что откажется  - нелегко совсем молодой девушке заменить мать мальчику, годящемуся ей скорее в братья. И все-таки это надо было сделать.

И они поспешили домой. Вернее, спешил Адельберг в тяжелых предчувствиях и в страхе встретить что-то, способное помешать их возвращению с маленьким Калле.

И за мостом, у стремительно темневшей реки, их ждала темная фигура, словно вытканная из самых черных ночных теней и людских страхов. Ее невозможно было не узнать — она приходит к тебе в снах, всю жизнь идет за тобой незримо, пока земные пути не остаются позади, и не приходит время подать ей руку.

Увидев госпожу Смерть и решив, что вот он, момент истины, не бывает чудес без расплаты, и она возьмет здесь свою цену за сказку, Адельберг испугался. Так, как не боялся никогда, даже под артиллерийским огнем Трансвааля. Первой его мыслью было схватить Калле на руки, крикнуть Элизе «беги» и бежать от этой черной фигуры. Но доктору невозможно не понять, что нельзя убежать от Смерти. И он шагнул вперед, призывая всю свою выдержку, и преклонил перед ней колено, признавая победу Смерти и все же загораживая от нее собой Элизу и Калле.

Он ждал, что за непрошенное вторжение в назначенное судьбой придется заплатить Смерти одной  жизнью за возвращение другой.  И это было бы нельзя не признать справедливым. В такие моменты некогда долго раздумывать и о чем-либо жалеть, поэтому Адельберг был готов к тому выбору и той цене, которую признал для себя справедливыми и приемлимыми, еще только становясь на путь врача. А Элиза как-нибудь справилась бы с домом и Калле, да и дядюшка Карл их бы не оставил сиротствовать.

И не сразу смог встать, когда услышал от госпожи Смерти напутствие, а не требование. Позже он был благодарен Смерти за него - его выбор и взятая на себя ответственность требовали большей мудрости, нежели он располагал тогда. И, в конце концов, кому, как не Смерти, учить врача ценить жизнь.

В город они вернулись благополучно. А на следующее утро, пока усыновленный Калле еще спал, они с Элизой отправились в церковь на проповедь городского пастора. Проповедь была совсем не сказочная, и, пожалуй, это были те самые слова, которые Адельбергу необходимо было услышать прямо сейчас. Священник говорил о прогрессе и цивилизации, о том, что они дают в руки человечества огромные возможности и страшное оружие, но сами по себе не поднимают его над дикарями, если в своем сердце он остается именно диким. А то, что позволяет не стать дикарем, вместо копья и стрел использующим порождения железа и пара — его человечность. И это, наверно, то, как надо жить в окончательно вступающим в свои права двадцатом веке, в своем простом, обычном и жестоком мире.

Чем же завершилась эта история?

Карл Лайон-Адельберг стал приемным сыном доктора Даниэля и его Элизы; на этой почве они помирились с дядюшкой Карлом, посчитавшим желание племянника с невестой позаботиться о храбром сироте, наконец, вполне достойным. Поскольку сказки-сказками, а профилактику никто не отменял, они совершили путешествие по Италии, климат которой был полезен для болевших чахоткой. По возрасту Даниэль годился Калле скорее в старшие братья, чем в отцы; впрочем, он стремился скорее к дружбе и товариществу с мальчиком, чем к абсолютному авторитету, и предпочитал скорее подготовить сына к жизни, чем прятать от нее. Они с Элизой завели позже еще троих детей, но разницы между Калле (Карлом, как всегда по-взрослому называл его приемный отец) не делалось никакой, это было принципиально для Адельберга, хотя соблюдение принципа не стоило ему усилий, слишком памятен был взгляд фрекен Смерти и тогдашнее его мгновенное решение.

Вернувшись в Стокгольм, Адельберг возобновил практику; и так и остался в столице преподавателем медицины и доктором.

Наверно, пора бы уже поставить точку, но под конец жизни доктор Даниэль еще раз вспомнил свои чудные сны про Долины; слишком уж сказочные события стали напоминать происходившее в Европе. Темный властелин захватывал одну страну за другой, и оружие его  был страшнее драконов. Порядочные шведы помогали бежавшим из захваченных Норвегии и Дании и поддерживали местное Сопротивление. Тем же занялся и Адельберг. Пожилой доктор вспомнил молодость и снова пошел  в Красный крест,  на возражения жены и дочерей «Папа! Ты уже не мальчик искать приключений на седую голову!» ответил: «Вот именно, что не мальчик. Мало корысти будет господину фюреру со смерти одного старика; я же хочу поступать как порядочный человек и бороться с ним по мере сил»

И под самый конец, весной страшного и победоносного 45-го года, в ночном немецком лесу, где вывозившая заключенных концлагерей экспедиция Фольке Бернадота укрывалась от бомбардировки союзников, пожилой доктор снова встретил свою старую знакомую. Она стояла  между вздрагивающими от близких разрывов  деревьями, и в черных ее глазах читалось безмолвное «пора». «Позволь остаться еще немного — у нас раненые, все эти люди  истощены, и им необходим врач, хотя бы до ближайшего города». Смерть молча опустила голову, а времени дала даже больше — дошла выбравшаяся из-под бомбардировок экспедиция шведского Красного Креста, а доктор Адельберг скончался от сердечного приступа сразу после того, как сменился со своего почти боевого поста. И был скромно и по-военному похоронен в немецком городе Нейенгаме.

А Элизе несколько послевоенных лет прилетали из Дании и других стран письма от тех, кому помогал в те темные годы ее муж.