Для меня Робин Гуд 2004 года был первой игрой.  Четко помню, как я задолбал мастера Дару идиотскими или полуидиотскими вопросами ... причем еще тогда общались по Аське ... бы было тогда всяких гуглов да скайпов да Амазона с резиновыми мечами....в наше-то время огребали по голове дровами и технику безопасности блюли как ну его нафиг.  И это только на игре -- а потом была пьянка до первой крови, где в доме Дары и Лешки (и тогда еще Жени) выпили ВСЁ до последней капли, даже шоколадно-мятный ликёр, который ни кто не мог вспомнить откуда взялся.  Дашку еще можно было одной рукой поднять ....

Что случилось за десять лет.  Мы конкретно подросли.  Я очень рад был тому что больше половины состава той игры присутствовали и на этой.  Намного больше половины совсем молодых и зеленых игроков той игры доучились / переженились / повыходили замуж.  Кол-во детей увеличилось. Кто-то ушел из игр... мало кто ушел но мы их помним.  Кто-то иммигрировал. В Америку. В Израиль. В Калифорнию. В Нью-Йорк. В Бостон.

Сначала раздача спасибов:

Спасибо Мастерам Этой игры: масштаб действий и хронометраж был хорош. Всегда что-то и где-то происходило.  Декорации (уже не мешки чорные) большие и продуманные. Спасибо за то, что оставили игры достаточно важным приоритетом, чтобы продолжать и развивать движение.  Спасибо за постоянный поиск новых игроков и их дальнейшее развитие.  Спасибо за амбициозность в попытке сделать самую большую ролевую игру нашего побережья (может что-то в Канаде и было побольше, но имхо это была самая большая игра американского ролевого движения.    Спасибо за то что дали попробовать себя в новой шкурке и с большим, красивым, новым коллективом.

Новым игрокам советую когда нибудь на досуге пройтись по отчетам на http://ny-rpg.livejournal.com/ . Там много доброго, хорошего, наболевшего, и родившегося через испытания

Спасибо всем мастерам, которые продолжали и развивали ролевое движение с 2004 года.

Краткий кивок новому поколению мастеров.  Мастера Робина Гуда 2004 так же своими примерами и советами помогли новым мастерам.Теперь наш черед дать тем, кто нас учил, поиграть без надобности держать в голове уйму информации, мешающей хорошо погрузиться.

Я не уверен, что это официальное правило ролевых игр или просто мне так досталось, но, все, всегда начинали с положительных ролей.  Не самых важных, третий-с-лева-страж но гуд.  Приглашение выйти злым персонажем --- это своеобразный символ статуса, доказывающий, что ты выполз на следующий уровень и добавил ещё один образ, очень не похожий на все предыдущие к своему репертуару.  Те, кто меня видел раньше на играх, знают, что я обычно Паладиню, перевожу бабушек через дорогу и еще никого толком даже не зарезал в спину....даже в загрузе ... но нынче .... Классическая тамплиерская сволочь ...

В этой сказке я зло! Зло и подлость :) Я не считал людей которых я убил на поле боя. И вне поля боя. Я не считал пролитую кровь на турнирах. Брак запрещен, но в жизни есть и внебрачные приключения .... является ли грехом жестокое избиение за распотранение слухов? не-а

Короче, я убил дядю Саладина (зачем? а хз. На тот момент это было выгодно).  Я продал Короля в плен (зачем? за шкафом - денег дали много) Я свалил оба акта на Айвенго (зачем? а что, блин, самому отвечать?)

Баронессу я, конечно, вызвался провожать...а дальше посмотрим что будет.  Учтите, мой персонаж построен на Буагельбере (из Айвенго), только без совести (ибо совершал убийства в спину, а не в пылу боя или турнира) ... Благородный полу-сказочный Буагельбер в порыве страсти был готов много чего сделать с Ребеккой, ее спасло только то что она был готова взять свою жизнь в свои руки.  На что способен Жоффруа это отдельный разговор...и где еще можно говорить без свидетелей если не провожая даму...на едине, через лес.

Игра Жоффруа сводиться к тому что он пытался посадить на трон Джона.  И был готов даже зарезать Ричарда, чтобы это сделать.  Нож на готове. Но принц этого не захотел.  Если принц не горит желанием и амбициями на трон, то ходить ему всю жизнь ординарным высочеством среди многих а не Величеством.

Я не был удивлен когда Жоффруа пытались отравить....дров наломано много. Иногда последствия догоняют.  Иногда нет. Было понятно, что жена Саладина врёт о том, кто она .... это было очевидно.  Где и кто у меня враги? А черт их знает, и пускай он их и поберет...И от меня хранит ..... им понадобится

Я взломал божий суд! Фортуна повернулся ко мне, и мне всё сошло с рук.  Иногда зло выигрывает.  Или доводит дело до ничьей.  Или выживает, чтобы сражаться еще один день.

и на прощание (видео не главное - текст надо слушать) : https://www.youtube.com/watch?v=pjAxoDfDluQ&index=24&list=PLC5CBEE3AC8BA9EAD

- Вводная

Сэр Жоффруа де Гудрун

Рыцарь Храма

Как писал лет пятьдесят спустя Вильгельм, епископ Тирский, в 1119 году в Иерусалиме "знатные люди рыцарского происхождения, преданные Богу, религиозные и богобоязненные, заявили о своем желании провести всю жизнь в целомудрии, послушании и без имущества, предав себя господину Патриарху на служение по примеру регулярных каноников". Поговаривали, что на самом деле все началось годом раньше — в 1118 году, что было их девять, и собрал их никому не известный французский дворянин Гуго де Пейн, и все они были его родственники, так он учредил Орден, сказал, что будут они защищать пилигримов в их паломничестве к святым местам, и назвали они свой орден «Нищие рыцари». И это была чистая правда — горькая насмешка над самими собой. Они были настолько нищи, что на двух человек у них была всего одна лошадь - в память об этом так и остался на их печати конь, на котором сидят два всадника.

Да, по началу так оно все и было, но за последовавшие десятилетия эти богобоязненные бессеребреники изобрели немало интересного, и почему-то большей частью в области финансов. К примеру, раньше надо было возить с собой золото. А еще хуже, если серебро — серебра чеканили куда больше, потому что в Европе его отыскать проще. А оно тяжелое. Его не так-то просто спрятать — с десяток монет еще куда ни шло, а если больше? А на содержание рыцаря в дальнем походе десятка монет ненадолго хватит. Да еще и каждый босяк с большой дороги знает, что такое серебро и золото. Вот и придумали тамплиеры — приходишь в любую орденскую прецепторию, вносишь деньги, получаешь кусок пергамента с отпечатком твоего же пальца, едешь, куда хочешь, там показываешь пергамент, получаешь монету. Пергамент почти ничего не весит, прятать его легко, а понять, что это такое и как им пользоваться — трудно. Опять же, отпечаток пальца не так-то просто подделать.

Дважды в год прецептории обменивались чеками для сведения окончательных расчетов. Более того, если была на родной земле семья или друзья, они могли пополнить счет, и рыцарь или паломник мог пользоваться деньгами, где бы он ни находился. Удобно. И мзду за это брали совсем пустяковую.

Выдавать деньги под залог «земли и плодов ее» придумали не темплиеры, этим занимались многие аббатства, ломбардцы, евреи но именно тамплиеры довели это дело до совершенства, а поскольку их не грабили — нападения на прецептории дорого обходились нападавшим и считались святотатством, то они могли выдавать деньги всего под 10% годовых, тогда как аббатства требовали себе в вознаграждение обычно аж 2/3 от выданной суммы — правда, за весь срок паломничества (просто из жадности, от того, что так оно было непонятно кем и непонятно когда заведено, и от неумения вести дела), а евреи — 40% (потому что рисковали сильно — их как раз грабили, и папы время от времени просто так, запросто, «освобождали» добрых христиан от еврейских долгов, так что за освобожденных недобранный процент платили должники следующего года, а честные покрывали платежи украденные или обманом не возвращенные).

Кроме того, быстро вошло в моду жертвовать орденам богатства и земли ради обретения душевного покоя и приобщения к святому делу, так что уже лет через пятьдесят — шестьдесят после основания орден стал не просто богат, а богат баснословно, богаче большинства европейских королей. Особенно сильны, богаты и почитаемы традиционно были английские прецептории. Некоторые могли выставить несколько сотен рыцарей, тогда как сражение с участием 300 рыцарей считалось уже большим и весьма значительным, непременно упоминалось во всех летописях.

Жоффруа родился в Нормандии. Был он самый что ни на есть норманн аж на шесть колен вглубь без всякой примеси другой крови. Отец был с севера Франции, мать — с Сициилии, а встретились они на турнире в Аквитании. На том турнире бравый Робер де Гудрун лихо вышиб из седел всех соперников, и хоть на щите его к концу турнира уж почти не разобрать было герба, в лазоревом поле серебряного норманнского меча, воткнутого до половины клинка в землю, никто не смог заставить его хотя бы покачнуться в седле. И тогда Робер возложил венец «королевы любви и красоты» на чело Беатрисы - симпатичной сицилийки со свекольно-пунцовыми от смущения щечками, и взглядом темных, как ночь, глаз, обжигавшим, словно кипяток. А через полгода они поженились. Сей союз, несомненно, был благословен и скреплен на небесах - жили они долго и счастливо, душа в душу, а детей у них родилось аж девять, и все детишки здоровые, почти и не болели, мальчики, как на подбор, крепкие — невысокие, но мускулистые и широкоплечие, девочки — красавицы. Мальчиков было шестеро, девочек — три, а Жоффруа был четвертым после двух братьев и сестренки. Если еще вспомнить, что тот самый Гудрун был крохотной рыбацкой деревенькой на берегу Эрмеля1, и никаких иных владений и богатств, у де Гудрунов сроду не водилось, нетрудно понять, почему Жоффруа так хотел в орден.

Что ж, ордену тоже нужны были сильные парни, способные ловко обращаться с мечом и крепко сидящие в седлах, а Робер детей своих любил и учил, благо сам был воин из лучших, как следует, со всем отцовским пылом и усердием. Именно Жоффруа повезло еще прожить пару лет на Сицилии у деда, а тот здорово разбирался в военном деле на море, не даром сицилийский флот господствовал на Средиземноморье, заставив поджать хвост даже Византию, и внука, весьма любопытного, дед научил многим таким премудростям. В орден его взяли — попал он в Лондонскую прецепторию, и там стал учиться другим хитростям — латыни и греческому, тонкостям залога земель и заемных писем. Что ж, ум у него был острый, деятельный и учился он быстро. Через годик-полтора ему стали давать поручения — сначала простые вроде доставки морем припасов или тех же денег из одной прецептории в другую, потом посложнее — вроде взыскания долгов со знатных сеньоров, и тут он себя показал человеком изворотливым и непременно добивающимся своего. Не забывал он, по отцовскому примеру, и турниры и, как и отец его, побеждал не раз — вот так его и заметил Ричард, тогда еще только принц.

Жоффруа был представлен ко двору, и тут как раз преставился старый король Генрих, а Ричард, едва короновавшись и разобравшись кое-как с тем, кто был кому верен2 — ведь он с отцом успел и повоевать, начал готовиться к крестовому походу. Орден, конечно, тоже стал готовиться — по-своему, выдавая кредиты.

Среди тех, кто много брал и не спешил отдать был и принц Джон. По началу Жоффруа было подумал, что он собирается тоже в крестовый поход — очень похоже было, что принц Джон сколачивает армию, конечно, не такую, как у старшего брата, но и немаленькую. Однако скоро Жоффруа узнал, что ни в какой крестовый поход Джон не пойдет — напротив, ему было приказано старшим братом не покидать своих владений, и он смиренно согласился. Жоффруа же Ричард напротив лично пригласил участвовать в походе вместе с ним. И сам визитатор ордена, то бишь магистр всей Европы, очень вежливо, но твердо, намекнул обалдевшему Жоффруа, что от таких предложений не отказываются.

Было еще одно дело, которое следовало завершить до отъезда. Его снова послали за пролив, в Аквитанию, навестить принца Джона, тогда пребывавшего в замке матери. Встретили Жоффруа удивительно радушно — это редко бывает, когда приезжает кредитор. Угостив отличным обедом и позволив тамплиеру отдохнуть с дороги, Джон принял его любезно и первым, даже до взаимных приветствий положил на стол объемистый, весьма увесистый на вид кошелек.

- Милый Жоффруа, вы можете взять эти деньги, за которыми без сомнения приехали. Это все, что у меня есть, и мне жаль, что я не могу вознаградить вас лично, здесь едва хватит на проценты по долгу. Но... Почему бы вам не сказать в прецептории, что денег не было вовсе? Они не последнюю горбушку доедают и подождут еще — тем более от меня, и я, конечно, со временем найду деньги, если вы мне немного поможете. Я объясню вам как. Ведь вы заметили, что деньги ордена я тратил, чтобы приобрести сторонников и помочь им хорошими дружинами и надежными укреплениями. Скоро брат мой уедет... Кто знает, вернется ли он? Я, право же, не забыл бы того, кто присмотрел бы за моим братом, пока я здесь постараюсь привести страну в порядок, насадить закон и справедливость, справиться с последствиями разорения, нанесенного подготовкой к походу, приструню кое-кого из слишком рьяных крикунов... Полагаю, мы поняли друг друга? Вы будете рядом с Ричардом и тем можете быть мне полезны. А я могу оказаться очень полезным вам, когда вы вернетесь — именно вы вернетесь, но ведь вам не обязательно возвращаться в той же компании, в какой вы уедете. Позаботьтесь о моем брате и об этом мальчишке-оруженосце, что вечно ходит за ним хвостом. И тогда, некоторые ваши мечты могут вдруг сбыться, не так ли. Вы достаточно ловкий человек, я знаю, что вы сможете это устроить. Подумайте, чем вознаградит вас мой брат? Скажет «хорошо бьешь!» и выпьет в вашу честь — этого ли вы хотели?

Нет, слово «убить» не было произнесено. Джон не сказал ничего, чтобы могло быть истолковано однозначно, но Жоффруа знал, какое из значений в самом деле имеется в виду. Семена эти упали на хорошо удобренную почву. Давно уже он думал о том, как живут те люди, слово которых что-то значит. Как живут те, для кого горсть золотых — карманная мелочь. Да, может это и гордыня, и тщеславие, и страсть к стяжательству, но, черт побери, даже если это пятнает душу и ведет к погибели, может это все же лучше — погибнуть, хотя бы попробовав, чем все равно прийти к тому же концу так ничего и не изведав в жизни. Было и еще кое-что, здорово пошатнувшее в нем веру в орден и в то, что правые и честные побеждают. За два с лишним года до этого разговора, когда Саладин захватил Иерусалим, в плен попали многие тамплиеры, включая и великого магистра Жерара де Ридфора. Тогда Саладин предложил ему выбор — свобода немедленно, если он примет ислам и сам прикажет казнить всех прочих пленных рыцарей и сержантов ордена или ждать со всеми выкупа или освобождения в плену. Жерар не колеблясь купил себе свободу за то, что никогда ему не принадлежало — за жизни многих десятков тамплиеров. И уж Саладин постарался, чтобы эта история стала известна и среди мусульман и в христианском мире.

Тот кошелек Жоффруа повесил на свой пояс, а в прецептории сказал, что принц денег не отдал и потребовал отсрочку, и что, похоже, денег у него, и правда, нет. Отсрочку дали. А кошелек... Еще тогда, когда Жоффруа выходил от принца Джона, ему показалось, что он холодный и скользкий, словно подтаявшая ледышка, и что он словно тает в руках и все время норовит выскользнуть. И позже, размышляя в седле, пока ехал, он подумал, что и тратить его как-то не на что. Обеты ордена исключали появление семьи — значит, нечего будет передать потомкам, и потомков никаких не будет. Оружие и доспех у него были, может и не самые лучшие, но вполне надежные — отец постарался. Закатить пир? Как-то глупо. И пойдут слухи и расспросы. А так еду и постель он всегда мог получить в любой прецептории. Так зачем же?! Зачем он это сделал?! Он хотел стать другим. Он уже не был тем наивным подростком с чистой душой, каким он попал в орден, он еще не знал толком, кем он хочет стать, но хотел, чтобы он что-то значил в этом мире. Чтобы потом, когда его уже не будет, его помнили — не только пара родственников, а многие, и вспоминали с уважением и восхищением. Хотел сделать нечто значительное. И ему казалось, что он может. И что другие это оценят — пусть потом, не сразу, это не важно.

Для начала он припрятал деньги принца на дно своего сундучка, а потратил из них только пару золотых — купил хороший кинжал дамасской работы, привезенный кем-то в качестве трофея. И с того дня с ним не расставался. Остальное приберег — для будущих важных дел.

Благодаря принцу теперь он знал, что делать дальше. Он был слишком голоден смолоду, чтобы не желать богатства, слишком мало значил в этом мире, что бы не искать почета и уважения, он хотел, чтобы с ним считались. Он поехал с Ричардом, повсюду его сопровождал, постарался стать другом его друзей и особенно мальчишки-оруженосца — Айвенго. Глупый наивный саксонский молокосос, ну да не важно. С ним можно было, по крайней мере, о конях и оружии поговорить.

В бой, однако, Жоффруа лезть не спешил — ему вовсе не хотелось оказаться неопознанным трупом во рву какой-нибудь богом забытой крепости, упав вниз головой со штурмовой лестницы, или быть раздавленным одним из тех здоровущих камней, что проклятые сарацины бросали на головы осаждавших. Вместо этого он приспособился возить сообщения в Европу и обратно, и тем заслужил благодарность и уважение Ричарда, ибо никто лучше и быстрее Жоффруа не мог обернуться до Англии и обратно, не мог так точно и подробно рассказать, как там дела и устроить все, о чем Ричард просил. На самом деле, конечно, многие новости он подавал так, как это было выгодно принцу Джону, сознательно принижая его роль, обвиняя во всяких бедах Англии назначенных самим Ричардом людей и ссылаясь на неблагоприятные обстоятельства, донося те сведения, которые принц Джон хотел бы вложить в его уста. И все поручения Ричарда прежде обсуждались с принцем Джоном, а потом уж выполнялись — так, чтобы их нельзя было назвать вовсе невыполненными, но не помешать планам Джона.

Еще во время кипрской кампании против Исаака Комнина, пленившего невесту Ричарда, принцессу Беренгарию, познакомился Жоффруа с неким Жермоном, бароном Уорвичским — человеком веселым, бесхитростным и очень близко к сердцу принявшим рыцарские идеалы и верность королю Ричарду. Так что было совсем неудивительно, что барон попросил храмовника в первый же его отъезд в Англию передать жене Жермона письмо, какую-то безделушку из трофеев — так, пустяк, колечко с небольшим рубином, и помочь, если у нее есть в чем нужда. Так Жоффруа оказался в Уорвиче, в замке Жермон.

Баронесса — ее звали Изабеллой — была очень даже симпатичная, жизнь воспринимала легко, и хоть хозяйство вокруг нее с грохотом рушилось на глазах, кажется, ничуть не унывала. Жоффруа задержался. Кое-какой опыт дел финансовых и хозяйственных у него был и благодаря храмовникам, и о том, как дед по матери своим замком на Сицилии управлял он хорошо помнил, так что за месяц примерно он, если и не наладил дела идеально, то, во всяком случае, залатал денежные дыры, договорился с частью кредиторов, другим заткнул жадные пасти остатками денег, ловко сдал в аренду мельницу, подсуетился на ярмарке продать кое-что из скота на племя, и уехал в ранге спасителя прекрасной дамы. Вокруг дамы, правда, начал увиваться некий Пьер, но это Жоффруа не очень беспокоило — он был уверен, что Пьер этот ненадолго, а сам еще непременно вернется раньше мужа, как раз, когда его спасительные деяния уже перестанут ощущаться и все снова пойдет прахом, снова поможет, и тогда эта веселая баронесса сама прыгнет в его объятия. Да, жизнь в ордене научила его и тому, что хоть нельзя иметь семью, тишком и с теми, кто сам имеет причины молчать, очень даже можно предаваться кое-каким радостям жизни — а уж у баронессы такая причина была. Не раз потом качаясь на корабле по средиземноморским волнам, он одинокими ночами вспоминал ее ладную фигурку и фантазировал, как вернется в Уорвич снова.

Однако же пора было подумать и о деле — о том самом деле. И случай представился.

О Саладине даже враги его отзывались почтительно. С королем Ричардом он подружился — они писали друг другу восторженные письма, обменивались дарами, каждый считал другого образцом воина и правителя, и когда в бою под Ричардом убили коня, Саладин подарил ему двух прекрасных скакунов.

Разумеется, все шло к тому, что они должны были встретиться и лично — и встреча состоялась — в пустыне Ричард был приглашен в шатры Саладина. В тот день многие союзники покинули английского короля. Среди тех, кто оставался с ним, были Жоффруа де Гудрун и молодой рыцарь по имени Айвенго — к тому времени оруженосец уже получил рыцарские шпоры. Все гости были приняты с великим почтением. Специально приехали многие изветные люди из срацин, среди прочих и шурин Саладина Мухаммед-Али.

Пока пировали, Жоффруа приметил, что кинжал Айвенго слабо держится в ножнах, и тот время от времени проводит рукой по поясу, чтобы убедиться не выпал ли. И мысль молнией сверкнула в голове Жоффруа. Пока гости ссмотрели на пляски восточных танцовщиц, он тихонько вынул кинжал, почти и не шевельнув ножен, сунул его за голенище сапога, а потом под предлогом разговоров о вере увел Мухамеда-Али наружу, постаравшись, чтобы на это не обратили внимания.

В какой-то момент Жоффруа даже подумал, не заколоть ли самого Саладина, но это, пожалуй, среди крестоносцев сочли бы подвигом а не подлостью, а вот Мухаммед-Али был достаочно известен и знатен, чтобы не простили сарацины и недостаточно значим, чтобы свои захотели оправдать подлеца. Короткий удар — клинок вошел под лопатку как раз напротив сердца, негромкий стон, и он приобнял уже мертвого Мухамеда-Али, чтобы тело упало не слишком шумно. А потом, оставив у тела кинжал, поспешил в шатер.

- Случалась беда, государь. Спешите, прощайтесь и едем, сейчас же. Клянусь честью, так надо, я все расскажу уже в дороге.

Ричард удивленно вскинул лохматые брови, но послушал и очень скоро уже они вскочили на коней. Поверил ли он храмовнику? Жоффруа показалось, что не очень — внимательно, не перебивая, он выслушал, как Жоффруа вышел из шатра, как увидел убитого Мухамеда-Али в луже крови, как заметил рядом кинжал, и как не решился его забрать, потому что какая-то тень болталась за шатрами. Жоффруа видел, как Ричард покосился на пустые ножны на поясе Айвенго, но король ничего не скзал ни тому, ни другому, лишь пришпорил коня, дослушав рассказ.

Женщины часто видят то, что недоступно мужчинам, и Хадиджа видела, с какой неприязнью смотрел на Айвенго тамплиер де Гудрун, а сам Айвенго выглядел удивленным и несколько раз проводил рукой по поясу. Утром Ричард и его рыцари уехали, а брата Хадиджи Мухамеда-Али нашли заколотым. Рядом лежал кинжал юного рыцаря...

Второй случай, как ни странно, представился в день триумфа Ричарда.

Осада Акры была очень долгой и началась давно — задолго до того, как Ричард покинул Англию, отправляясь в крестовый поход. Однако именно его войска вместе с французами наконец сдвинули дело с мертвой точки. После того, как Аккра была захвачена крестоносцами, французский король Филипп и Ричард разделили трофеи.

Автрийский герцог Леопольд был самым давним участником осады, он пришел к Аккре намного раньше Филиппа и Ричарда и теперь желал получить свою долю, но французский король уже уехал, а Ричарду отдавать австрийцу часть своей добычи не хотелось. На то было много причин, и не последней было, честно говоря, безденежье английского монарха, который вытряс из своей страны все до последнего фартинга, чтобы снарядить крестовый поход, и, как сам он сказал однажды, «охотно продал бы Лондон, найдись на него покупатель». Другой причиной было то, что толку от войск Леопольда в глазах Ричарда не было и вовсе никакого.

Тогда Леопольд, чтобы заявить о своих правах, приказал развернуть свое знамя и нести его высоко поднятым к шатру Ричарда. Жоффруа был там — на холме у Ричардова шатра, и когда он увидел знамя, тихонько шепнул тому самому Жермону, стоявшему рядом что это, мол, прямое оскорбление государю, и терпеть такое — позор. Вообще-то он ожидал всего лишь междуособной склоки, драки и может пары поединков, которые выставят Ричарда дураком и вобьют клин между союзниками, однако же барон Уорвичский оказался весьма решительным человеком — он клинул других придворных, и вместе с ними бросился на австрийцев. Английские рыцари из королевской свиты вырвали знамя из рук австрийцев, бросили на землю и топтали на виду у всех - и крестоносцев, и побежденных сарацин. Такие оскорбления не забывают веками. Уж это-то Жоффруа хорошо понимал. Понимал и Ричард, но все же никого из зачинщиков не наказал.

Разумеется, Ричард этого тоже не забыл, и когда отправился домой, он предпринял все мылимые предосторожности. Как он их понимал, и как подсказал ему, про себя посмеиваясь, Жоффруа. В результате здоровенный Ричард, от природы наделенный королевской статью, громовым голосом и до мозга костей рыцарь, натянул одежды купца и стал называться Гуго из Мессины. Именно Жоффруа убедил его ехать лишь с ним, Айвенго и парой слуг, и, конечно, им следовало бы держаться подальше от австрийских владений, к примеру, доплыть морем до Арагона — там правила та же династия Хименес, что и в союзной Ричарду, благодаря браку с Беренгарией Наваррской, Наварре, оттуда можно было бы безопасно добраться до Наварры, а там и до Англии рукой подать. Пришлось придумать страшилку про византийский флот, якобы готовый растерзать всякого крестоносца, плавающего по Средиземному морю, хотя, конечно, все это была чушь, а уж у побережья Арагона и вовсе никогда византийцы не шалили — туда же мимо Сицилии плыть. Но Жоффруа так живо описал все опасности пути, выглядел таким знающим и уверенным в себе, сведущим в морском деле и политике, сыграло ему на руку и то, что ездил он не раз с посланиями, и Ричард о том знал. И потому поверил и доверился.

Они высадились в Италии и посуху отправились на север через Альпы. Там Жоффруа вывел их к небольшой деревушке в горах и сказался больным. Кашлял, хватался за горло, делал вид, что его знобит, нашел местного лекаря, Уильяма, и тот стал таскать ему какие-то вонючие травы, из которых получался удивительно горький отвар — его хамовник выливал тихонько в щель между половыми досками, пить эту дрянь было совершенно невозможно.

Один из слуг был его человеком, и он втихую отправился к Австрийцам с донесением и планом действий.

На третий вечер Уильям как раз пошел с новой порцией целебных трав в корчму, где обосновалась вся компания. Дело было уж к ночи, так что он спешил — оставил кашляющему храмовнику отвар, пожелал, чтоб выздоравливал скорее, да и направился было к себе: ему корчма была не по карману.

Едва он вышел, люди герцога Австрийского со все сторон кинулись в таверну. Скрипнули петли, что-то хрустнуло, забренчало, в неверном мерцающем свете единственного свечного огарка храмовник, сам оглушил Ричарда и скрутил ему руки за спиной — связывал запястья богато отделанным поясом Айвенго. Подоспели автрийцы — Ричарда, уже начавшего приходить в себя, теперь держали еще двое в кольчугах, накинув ему на голову мешок. Один из них, слегка коверкая слова, надменно, с издевкой, обратился к Ричарду по-норманнски:

- Господь-вседержитель не попустит несправедливости — завтра предстанете вы пред судом за бесчестье и оскорбление, за знамя австрийское, поруганное вашими людьми и по вашему приказу.

Тот ответил лишь злым хриплым ругательством.

Храмовник наконец вышел из корчмы, к нему подвели связанного, обезоруженного Айвенго.

- Иди. - только и сказал ему Жоффруа и перерезал путы. Тот не сразу понял, что случилось, а потом побежал, спотыкаясь, в ночную снежную круговерть.

Австрийцы заточили Ричарда в замок Кюнрингербург, непристпное укрепление в горах, а выкуп потребовали такой, что не хватило бы налогов Англии и Аквитании за два года, чтобы освободить его миром. И даже сам папа Целестин, хоть и пригрозил отлучением, ничего не смог сделать.

Жоффруа получил от Леопольда Австрийского 500 марок золотом, дорогой перстень и отличного коня. В Палестине ему делать было уже нечего, и он вернулся в Англию, и теперь держался принца Джона вполне открыто. Тот, кажется, был этому рад. Наведался он и в замок Жермон, но баронесса уехала, и, выяснив, что она гостит в Ноттингеме, Жоффруа поехал за ней. Тем более, что и принц Джон просил его посмотреть, как дела у сэра Ральфа, хорошили укрепления, сильна ли дружина, на что годится городское ополчение.

Там его и застала новость — в орденской прецептории ему тишком шепнули на ухо, что Ричард бежал, и его уже видели во Франции неподалеку от пролива.

------------------------

1Эрмель — Ла-Манш, так его называли в то время на севере Франции, слово германского происхождения, буквально означало «рукав».

2Ричард никак не поощрил тех баронов, которые выступили на его стороне против Генриха II, более того, даже не отменил наказаний, назначенных отцом, зато тех, кто остался его отцу верен, назначил на важные должности.

------------------------

Кратко:

- Лаской или хитростью сделать Изабеллу Жермон свой любовницей и не допустить слухов об этом. Если найдутся соперники — расправиться с ними, и то же тихо.

- Не допустить возвращения Ричарда на трон.

- Помочь сэру Ральфу в борьбе со всеми, кто недоволен принцем Джоном.

- Не допустить собственного разоблачения за дела в Палестине и в Альпах.

ну и награда для дочитавших до конца