 |
|
|
Richard Lionheart: персонажный и игровой отчет
/
ny_rpg
|
|
|
|
24.10.14
00:20 |
Richard Lionheart: персонажный и игровой отчет
Спасибо мастерам и игрокам за этот невероятный проект. Это было как в старые добрые времена, только лучше.
Я постарался записать реплики тех, с кем играл, почти дословно, а события и образы в том виде, в каком они представали.
...день за днем я расшатывал пряжкой каменную кладку в окне, потому что надо же что-нибудь делать, и думал столько, сколько не думал никогда в жизни. Я сочинил канцону, и записал даже, но теперь забыл совершенно. Время текло медленно и неощутимо, я почти привык к мысли, что остаток дней буду видеть каждое утро, как за этим окном с ржавыми прутьями медленно и одинаково разгорается небо, определять осень по холоду долетевших капель, а Рождество – по звону дальнего колокола, и что умру здесь, не услышав человеческого голоса и иных звуков, кроме хриплой ругани стражей.
Однажды было полнолуние, огромная тяжкая cерая луна ползла среди облаков; я задремал было, но проснулся, точно от удара, от звуков собственной канцоны: написанной давно еще, на ланг д’оке, мелодию к которой сочинил Блондель. Я подумал сперва, что господь не оставил меня и благословил, наконец, безумием, однако, когда к звукам лютни присоединился знакомый голос, я не выдержал и, вскочив, выглянул наружу, сколько позволяла решетка. У подножия башни стоял и пел мою канцону Блондель де Нель. Я не поверил своим глазам, и дрожащим голосом ответил, так мы и допели ее до конца, в облаке лунного света. Это напоминало морок до такой степени, что я – во снах все позволено – изо всех сил вцепился в проклятую решетку, рванул на себя, и она, как и положено во сне, подалась, и вырвалась вон.
Я высунулся наружу, и прохрипел:
– Веревку!
Блондель отозвался:
– Отступи к стене! – и невысокий спутник его вскинул лук. Стрела звонко щелкнула о камень; к ней была привязана была тонкая прочная нить, за которую я потянул и вытащил веревку. Я привязал ее к торчащему из стены кольцу и спустился, цепляясь за каменную кладку. Мы обнялись; верный Блондель поверить не мог, что все удалось, а я, закинув голову, смотрел на луну, вдыхал ветер полной грудью, как давно не доводилось, и тоже не верил до конца. Мы побежали как бегут от чумы, и только к концу ночи остановились в какой-то полузаброшенной деревеньке, устроились на ночлег на сеновале. Дальше мы так и шли по ночам, до самого берега. Я заново привыкал к виду деревьев и трав, к тому, что бывает ветер, а он рассказывал обо всем, что случилось в мире за это время, однако, правду сказать, знал он довольно немного. Снова горит север, Джон поднял что-то вроде восстания и, во всяком случае, не возражает, когда его величают «сир», Филипп поддерживает его обещаниями, но выжидает, о королеве-матери он ничего не слышал, это, по крайней мере, значит, что она жива...
Я рвался в Лондон и подгонял, как мог, спутников. Когда вдали показались воды пролива, я, поразмыслив, велел им не сопровождать меня: в Англию верному Блонделю перебираться было решительно незачем, он и так сделал много больше, чем кто бы то ни было из тех, на кого я мог надеяться. Блондель отдал мне свой колет и лютню, Пейре – два засапожных ножа, и я ступил на борт какой-то рыбачьей лодки.
Мы отплывали незадолго до рассвета. Глядя в темные воды пролива, я подумал что, вернувшись в Англию втайне о всех, с блонделевой лютней через плечо и едва ли шестьюдесятью пенсами в кармане, я смогу, подобно древнему сарацинскому правителю, о котором мне некода рассказывал Саладин, увидеть больше, чем доводится королю, который, в сущности, обычно довольно мало знает собственную страну. Когда лодка ткнулась в деревянный причал Бруисвика, и хозяин махнул и рукой; мол, прыгай, он не знал, с кем говорил; не знала этого и улыбчивая девушка, налившая мне в корчме на пристани мутноватого пива: на полдень полями иди, сказала она, к вечеру выйдешь к дороге, иди по ней к югу, там уж спросишь, как ближе пройти к Лондону...
Я вышел к краю поля, и невольно замедлил шаг. Я сам говорил некогда, что для королей враг рода человеческого придумал не семь смертных грехов, но восемь, и худший из них – нерешительность, а ныне не мог заставить себя повернуть через скошенный луг к дальней купе деревьев, на полдень... шрамы невидимых оков не зажили за эти несколько дней, мне нужно было некоторое время, чтобы собраться с мыслями. Как бы то ни было, заявиться в Лондон в таком виде не лучшая затея. В трех днях неспешного хода отсюда Ноттингем: если я приду к тамошнему шерифу, и велю ему сопровождать меня, то смогу вернуться в Лондон на коне и пристойно одетым, а недолгая передышка пойдет мне изрядно на пользу. Англия ждала моего возвращения три года; за три дня ничего не случится, решил я, и повернул на запад.
Я шел, вдыхая запах леса; листва дубов темнела уже, вязы стояли бронзовые, хлеб был почти весь убран, в воздухе пахло солодом, значит, теперь время свадеб, ярмарок – и войн...
Три дня, сказал я себе. Только три дня.
Я заночевал прямо на лугу, в стоге сена, а на следующий день – в небольшом хуторе. Подслеповатая старушка-хозяйка оробела при звуках норманнской речи, но я положил в шершавую ладонь ей пару пенни, и она успокоилась. У огня сидел человек в одежде из небеленой холстины; мы разговорились, он тоже шел в Ноттингем, и мы решили идти вместе, потому что поговаривали, что эти леса неспокойны.
Парень назвался лекарем Уильямом; я - Черным менестрелем, окситанцем из Пюивера. Он был из этих краев, и мы вышли, по его совету, когда уже совершенно рассвело, потому что до города было рукой подать. За дорожной беседой он сказал мне, что возвращается из Святой земли, что был там с войском, попал в плен, бежал, и теперь идет в Ноттингем, где у него родня и невеста. Лицо его показалось мне знакомым, я собирался расспрашивать дальше, тем более, что говорил он живо и с охотой, но тут на лесной дороге показался высокий статный священник в изрядно потрепанной рясе, приветствовавший нас на саксонском.
– Pax vobiscum, святой отец, – отозвался я. Мой спутник поёжился, и благословения просить не стал. Уж не расстрига ли, подумал я, но тут священник заговорил по-норманнски, и довольно чисто:
– Не хотите ли, добрые путники, пожертвовать что-нибудь на перекрытие кровли в часовне святого Дунстана?
Часовня стояла в двух шагах, и крыша ее, действительно, имела вид весьма плачевный. Начинался дождь; мне стало жаль лютни, ведь у меня с собой не было и плаща, чтобы укрыть ее, и я сказал:
– У меня найдется серебряный пенни, а то и два, если ты позволишь нам переждать там дождь.
– Что ж, это можно, – степенно отозвался священник и указал нам на невысокую дверь. Мы направились в сторону часовни, как вдруг в спины нам ударил звук рога, и в несколько мгновений нас с Уильямом окружили какие-то дюжие молодцы с луками.
Я выбранился сквозь зубы: только этого не хватало...
– Приветствую вас, путники в моем лесу, – заговорил тот из них, что явно было предводителем: красавец с беззаботной ухмылкой, в щегольской куртке линкольнского зеленого сукна. – Кто вы такие, куда идете?
– А я-то думал, что этот лес – королевский, – отозвался я, – я назову тебе свое имя, приятель, если ты назовешь своё.
Парень расхохотался:
– Как же ты не слыхал обо мне? Меня зовут Робин.
– Робин Гуд? Слыхал, а как же.
Я действительно слышал будто в этих лесах завелся разбойник, который грабит только богатых людей, проезжающих этой дорогой, разбойник-рыцарь. Надо сказать, держался он с достоинством, и люди его и гляделись не толпою разбойничьей швали, а словно дружина какого-нибудь барона.
Священник, тем временем, отозвал в сторонку Уильяма, и что-то втолковывал ему на саксонском.
– Так куда вы идете? - Настаивал Робин.
– В город, на ярмарку, – сказал я.
– Понятно, – сказал он. – Ну что же, взять с вас нечего – кто же грабит менестреля, идущего НА ярмарку... так что добро пожаловать в город вон по той дороге, путь добрый. А кстати, господин менестрель... тут у нас один твой собрат был, да только попал в неприятности, и угодил в тюрьму... ежели ты что-нибудь про него услышишь, пришли нам весточку. Хороший парень было, только пел плохо, хотя нам нравилось...
– Изволь, дам, – согласился я, все больше удивляясь – давненько мне не доводилось вести таких странных разговоров, – если увижу в толпе кого-нибудь из ваших.
– Увидишь, – успокоил меня парень. – Эй, проводите кто-нибудь наших гостей до дороги...
Великан с дубиной, какую можно было перебросить через ручей вместо моста, пошел с нами.
– Ты менестреля нашего сыщи, а, – попросил он. – Хороший парень, пропадет. Я если что, сам буду в городе. Я Маленький Джон, – представился парень.
Маленький Джон покинул нас у дороги, пробираясь через заросли с изрядной для своих размеров ловкостью, и мы пошли по дороге дальше. Спутник мой был изрядно встревожен, хотя вреда нам и не сделали, но бесед он более не заводил, и вид имел довольно потерянный. Вскоре мы действительно услышали ярмарочный шум, и завидели городские шпили.
Ворота стояли распахнуты настежь, и пошлины за вход не брали.
Я хлопнул Уильяма по плечу:
– Ну, бывай, удачи! – и направился в сторону ярмарочного гула. Во всей моей пестрой жизни мне не доводилось прежде оказываться в середине английской армарке, разве что видеть из окна, так что я глядел с интересом. Площадь перед замком, стены которого были украшены полотнами, и сияли вывешенными гербовыми щитами, сдержанно гудела, слышались звонкие голоса торговцев, меня задела плечом рыжая красавица в зеленом платье:
– Менестрель... а сыграй мне что-нибудь такое...
Когда это я отказывал даме в подобной малости... Мы присели на какую-то корягу, и я спел ей прелестную итальянскую любовную песенку, которой научил меня когда-то Франциск.
Девушка слушала разулыбавшись, совершенно довольная; я подсел к ней поближе и спросил, что делается в городе. Она стала рассказывать как шериф собирался жениться, да сбежала невеста, что жениться собирается также барон Тирвудский, и ему для этого привезли из монастыря какое-то испуганное дитя, что нынче вот ярмарка, что будет самый настоящий турнир, а еще... тут я перестал слушать.
По дороге прошел, опираясь на посох, пилигрим, которого я узнал бы из тысячи. Я перевел дыхание, подавляя вспыхнувшую ярость. Не может быть.
– Что это ты так побледнел, когда я заговорила о дамах? – Задорно спросила моя Бригитта, – Уж нет ли у тебя тут "любови дальней"?
– Довольно с меня и ближней, – я обнял ее, – так что, говоришь, дамы?
Оказалось в замок приехала какая-то баронесса, аббатиса, которую вызвали на суд, где будет председательствовать сам королевский юстициарий...
– Гуго сейчас в Ноттингеме? – Удивился я.
Невероятно.
– Конечно, – усмехнулась Бригитта. – Небось, не уступит возможности потереться около принца Джона, разрази его нелегкая.
– Джон тоже здесь? – Я вскочил.
– Что с тобой, певец? – Испугалась Бригитта. – Что он тебе сделал?
– Он мне не сделал, – сказал я сквозь зубы, – за то я, кажется, сделаю ему.
Право, лучше бы я отправился в Лондон. Тогда я пришел бы сюда с войском, и выкурил его отсюда, как лиса из норы...
Мимо проходил вразвалку какой-то рыцарь, и зыркнул на нас с Бригиттой довольно косо.
– Твой, что ли? – спросил я ее.
Бригитта покачала головой:
– Я сама по себе....
Но тут какой-то другой парень стал делать ей знаки, и я отпустил девушку, и отправился дальше в город.
Покорного судьба ведет, непокорного тащит, мрачно думал я. Ну и что ты теперь намерен делать, король-трувер? Явиться к шерифу, как я собирался поначалу, нечего было и думать, разве что пробраться в замок как-нибудь тайно, ближе к ночи... Если здесь Джон, значит половина королевского двора собралась в замке, тешиться турнирами и охотой, а тут еще и свадьбы. Я шел мимо трактира: внутри, за распахнутой дверью, за столом сидели люди, пахнуло свежими лепешками и жареным на угольях мясом так, что устоять было невозможно, да и зачем... я вошел, спросил себе эля и сел с кружкой неподалеку от дверей, мне надо было подумать, но зрелище отвлекло меня. Очаровательная девушка в зеленом пеняла какому-то парню, что он снова пил с сапожником, другая, темноглазая вертушка, спаивала какого-то добродушного молодца, то и дело подмигивая трактирщику, чтобы нес еще, трактирщик пробирался между столами, грохоча кружками, славная опрятная хозяюшка возилась с вертелами... вид этой мирной картины подбодрил меня не хуже выпивки, у меня несколько отлегло от сердца.
Люди меня заметили, обрадовались:
– Менестрель пришел! Расскажи чего-нибудь, а лучше спой, спой!
Чего ж нет, без песни и застолье не спорится. Я им спел что-то кабацкое и разухабистое, чего и вовсе не думал, что вспомню, и от души глотнул эля. Эль был хорош, на добром хмеле. Тут вошел тот самый рыцарь, что косился на площади, на ногах он держался не весьма твердо.
– О, а тут менестрель! Давай песни петь!
– Погоди, дай эля толком глотнуть, – возразил я. – С утра ведь во рту ни маковой росинки.
– Дворянину тыкать! – заорал он. – Я благородный рыцарь, сэр Гай Гисборн!
– Я тоже дворянин, – забавляясь, сказал я. – Я второй сын Когноста, графа Пюивера, меня называют Черным менестрелем.
– А, ну ладно! – Пьянчуга враз успокоился и шлепнулся на лавку по ту сторону стола. – Эй, трактирщик, эля благородным господам!
Он болтал напропалую, что-то тоже насчет шерифовой свадьбы, какую-то пьяную чепуху о турнире в два пополудни, а я думал, что вот сейчас допью эту кружку, пойду поглядеть на турнир, и не хочу думать о Джоне и Гуго по крайней мере до вечера. Три дня передышки я обещал себе на пристани – ну, три не три, но нынешний день будет мой. Я чокнулся с сэром Гаем за не помню чье здравие, допил, и отправился на площадь.
Мимо меня шла с опущенной головой какая-то ясноглазая девочка в лохмотьях, и вдруг, широко улыбнувшись, протянула мне пестрый букет ярких кленовых листьев... я, мимо воли, сам заулыбался – нашарил в кошеле монетку, взял у пышной веселой торговки пирожок с какой-то чепухой, и отдарился.
– Чья ты? – спросил я. – Местная?
– Нет, я божья, – радостно сказала блаженная и засмеялась, весело и бессмысленно.
Бригитта снова прошла мимо, задела юбкой, обожгла зеленым взглядом, и сунула мне в руки огромное, точно светом налитое, зеленое яблоко. Вот не велели же умные люди брать яблоко из рук женщины... да пропади оно все пропадом, весело решил я, с хрустом откусил яблока, и устроился пообок смешливых пирожниц, глядя на поле, где объявляли каких-то незнакомцев.
– Рыцарь, Лишенный Наследства... – да ведь это он, Уилфред. Усилием воли отвожу глаза.
– Барон Тирвудский... – а, вот и жених. Мне казалось, он должен быть много старше, вездесущий матушкин любимец, человек, о котором говорят, что он не пропустит ни одной юбки – а движется превосходно и без устали, точно молодой.
– Сэр Гай Гисборн! – удачи тебе, добрый сэр, пусть обойдется без единой раны, а то как бы при ударе меча не брызнул из тебя добрый эль вместо христианской крови...
– Жоффруа де Гудрун... – я теперь ничему уже не удивляюсь. Хотя, где Джон, там и храмовники, где же ему и быть. Вот кого ничуть не изменило время...
Поединки шли часто, и почти все на тупом оружии.
Мысли мои меж тем возвращались к Уилфреду. Из всех тех, кто назывался другом, и не пытался помочь мне, когда я оказался в заточении, из всех, кто одалживал у меня, но не спешил собирать выкуп, изо всех них, включая и мать, пальцем не пошевелившую ради моего спасения, когда за годы плена перегорели во мне и гнев, и обида, я не смог простить только его. Столько лет вместе, столькому я выучил его, сколько раз он дрался со мной бок о бок со мной, как он тогда спас мне жизнь на стене, отбив стрелу... С моего запястья несколько дней не сходил след, оставленный камнем пояса, который я сам подарил ему за победу в каком-то турнире, и который Уилфред носил почти всегда. Он ведь был рыцарь, как и я, он столько раз доказывал мне свою верность: чем они прельстили его? Не верю, что деньгами, он старший сын и наследник хорошего рода, да будь я проклят, если вообще понимаю, как подобное предательство возможно в мире, сотворенным всеблагим господом, точно колдовство какое-то... я вскоре вовсе запретил себе думать об этом, чтобы не вводить душу в грех, но сейчас точно старая рана, вскрывшись, закровоточила. Зачем он здесь?
– Рыцарь, Лишенный наследства против Алана из Долины!
Ого! Никогда я прежде не видал, чтобы для участия в турнире выводили заключенного из тюрьмы. И в конце поединка он, оттолкнув палача, ныряет в толпу, следом с ревом устремляется десяток стражников, но где там...
Между тем, за звание победителя сражаются барон и Уилфред. Он дерется хуже прежнего, ослабел – поединок с Аланом из Долины, кто бы тот ни был, оказался очень труден.
– Что ты делаешь, да бей же снизу, я ведь тебя учил! – Вырвалось у меня – к счастью, никто не расслышал, но Уилфред, точно подстреленный остановился вдруг на середине движения, вздрогнул – и пропустил удар.
Победилем остался барон, возложил венец на какую-то даму, видно, невесту, а я вернулся в трактир. Снова потребовал эля, отхлебнул – и глазам не поверил, когда почти тотчас следом вошел Уилфред, и уселся напротив, устало повесив голову. Я поспешно отвернулся, но он сдвинул капюшон и уставился на моё кольцо с реликварием, после перевел ошарашенный взгляд... Есть же предел всякому терпению! Я стиснул рукоять кинжала так, что онемели пальцы, сдержался из последних сил, скрипнул зубами, и вышел. Я завернул за угол, но шаги близились, он тронул меня за плечо:
– Мне знаком ваш перстень... я знаю ваше лицо... эти глаза...
– Убирайся! – Сказал я сквозь зубы.
– Мой государь! – Он преклонил колено, и я схватил его за горло, прижав к стене:
– Ты понимаешь, что я сейчас убью тебя, предатель?
– Государь, выслушайте, это не я! Это сделал не я!
– Что ты несешь?
– Это храмовник! Жоффруа де Гудрун!
– Что?
– Это он предал вас австрийцам! Я видел это.... клянусь честью, святым крестом клянусь, что это был не я!
– Говори, – я отпустил его, мы оба едва переводили дух, и Уилфред снова склонил колени, а вернее, едва не упал, и заговорил, захлебываясь, бессвязно:
– Он... я ушел за лекарем, помните... я почти уверен, что вас тогда отравили, чтобы задержать нас, чтобы они смогли угнаться... он должен был оставить им знак...
– Я был оглушен, а когда очнулся, комната кишела австрийской сволочью, а мои руки были связаны твоим поясом, Уилфред Айвенго! И ты говоришь мне, что это сделал храмовник?
– Да! Мой пояс пропал накануне, я не думал об этом... я вернулся слишком поздно, их было множество, я не успел...
– И что же, увидев их, ты не пытался отбить меня?
– Нет... – полушепотом сказал Уилфред.
Мне нужно было осмыслить услышанное.
– Ты только что обвинил рыцаря Храма в high treason.Ты понимаешь, что такие вещи требуют Божьего суда?
– Да и, господь свидетель, я готов к нему, – Уилфред вскочил, глаза его вспыхнули. Я обернулся – невозможно! – по улице к нам шел тамплиер Жоффруа де Гудрун. В полутьме он, конечно, не узнал меня, и, конечно, узнал Уилфреда, и хмыкнул: ну надо же, а ты что делаешь здесь?
И тогда Уилфред бросился на него:
– Вы негодяй и предатель, сэр Жоффруа, я вызываю вас на поединок, и пусть Господь рассудит нас!
Не возразив ни словом, храмовник, точно ждал этого, со спокойным достоинством обнажил меч, Уилфред налетел на него, и вскипела сталь. Их вынесло на площадь, тотчас столпились люди. Сердце мое не раз пропустило удар при виде того, как двое ближайших моих друзей бьются насмерть, и напрасно было напоминать себе, что один из них неизбежно предатель. Храмовник бился опытно и хладнокровно, а Уилфред – из последних сил отчаяния, он начал уже теснить тамплиера, и бешеная атака могла иметь успех, но Жоффруа, получив жестокий удар в голову, неожиданно верным и точным движением прошел над его клинком. Уилфред рухнул ниц, раскинув руки, мне показалось, что кровь ударила в самое небо. Жоффруа привычным движением отер клинок, и убрал его в ножны, отвернулся и ушел по дороге в сторону замка, не обернувшись даже. К телу Уилфреда бросилась стража.
Уилфред Айвенго просил Божьего суда, просил перед моим лицом, и перед моим лицом проиграл его.
А ведь я почти поверил ему. Они оба были близки мне, хотя и по-разному, и мне легче, хоть и не менее горестно, было бы думать, что предательство это было делом рук умного, бессовестного и бесстрашного сицилийца, а не честного юноши с горящим сердцем. Однако, суд Божий решил иначе, и довольно об этом. Это значило, что следует идти в замок шерифа, найти Жоффруа, старого моего соратника в боях, турнирах и бегствах, открыться ему, расспросить, что делается в Англии, а после идти к Джону, и объясняться с ним. Без слова Жоффруа или кого-нибудь вроде мне и впрямь не обойтись: меня узнают, конечно, многие, но многие ли посмеют открыто заявить об этом?
Я вживе представил себе это перекрестье насмешливых взглядов: "Ваше Ве... Высочество, там какой-то окситанец, он называет себя вашим братом.." – "Что ж, всю люди братья во Адаме, впусти его, впусти непременно, должно быть, какой-нибудь безумец, это развлечет нас..." Полная зала народу, дамский шепот, прищуренный взгляд брата: "Ты ведь даже не похож на него"... В таких хитростях он меня, пешком, конного обгонит. Надо что-то придумать, но прежде прочего, я должен переговорить с Жоффруа, я представления не имею, как устроить это...
Я дошел уже почти до самой стены, когда меня снова окликнули, совсем рядом.
Я обернулся, и увидел коленопреклоненного человека в одеждах шерифовской стражи:
– Ваше Величество! Я узнал вас на турнире, глазам не поверил, полдороги следом бежал...
– Погоди, я ведь тоже знаю тебя, парень, – удивился я. – Но я не помню твоего имени. Помню только, что ты был с нами на Крите. Или нет, при осаде Акры...
– Ну да, и при Акре тоже был! Я был всегда неподалеку, я Жак... Смит, – сказал он, и подмигнул, и тогда я вспомнил его прозвище: Кузнечик. Он был из простых ратников, но вечно терся около оруженосцев, говорили, что он лучше всех обрабатывает наконечники для стрел...
– Что ты делаешь здесь?
– При осаде меня ранило, пришлось вернуться. А жрать-то надо, вот я и... но я от вас теперь ни ногой, в городе-то пошаливают. И разбойников видали, и вон какие-то два рыцаря на площади сцепились...
– А ведь рыцарей этих ты тоже должен был видеть прежде, - сказал я.
– Я узнал только храмовника, – Жак поморщился. – я прежде видел его около вас, а после видел его штандарт среди австрийцев.
– У австрийцев, ты говоришь? Как давно?
– Уж не припомню, но не раз...
Вот это ново.
– Скажи, ты видел, куда подевался его соперник? Я видел, как стража обступила его
– Да помер небось, – рассудительно ответил Жак, – а коли выходить его решили, то к ведьме понесли, если не к нашим в подземелье на допрос, чего это он на улицах на людей кидается...
– Вот что, Жак, – сказал я, – ты за мною не броди, это вызовет подозрение, но дай знать, где найти тебя, если понадобишься.
– Я только скажите, – он ухмыльнулся. – Я всегда, если что, буду неподалеку.
Я отошел к крепостной стене, прислонился к камню. Жак очень вовремя остановил меня. Если он и вправду видел нашего храмовника в австрийском лагере, мне не стоит торопиться открываться ему... Впрочем, довольно выкручиваться и придумывать резоны: по чести говоря, я ничего не мог поделать с тем, что наперекор увиденному только что, поверил Уилфреду – поверил с того момента, как он сказал это робкое "нет". Если бы он придумал всю эту историю про храмовника, и как слишком поздно вернулся, то, разумеется, говорил бы, как бросился отбить меня, одолел десятерых, и был свален с коня дубиной, и как его бросили, сочтя мертвым – но он сказал правду, выставлявшую его не в самом приглядном свете: потому что, на самом деле, он, похоже, просто удрал... Если бы Уилфред и вправду предал меня моим врагам тогда, на перевале, то что помешало бы ему сегодня сделать это снова, с куда большей выгодой и меньшим риском, когда всего-то дела шепнуть словечко страже, и Иоанн – законный король Англии? Зачем он пытался убедить меня, зачем, полумертвый от усталости и лихорадки, ввязался в этот поединок? Нет, он не лжет – так не лгут, лгут не так... так бьются из последних сил, вопреки телу и разуму, в запертую дверь темницы. Теперь он умирает, если не умер уже, от собственной горячности и отчаяния, то ли в каморке какой-то ведьмы, то ли в темнице шерифа. И, клянусь святым Дунстаном, без моего прощения он не умрет!
Я брел, не разбирая дороги, когда за приоткрытой дверью невысокого домика, притулившегося к замковой стене, мелькнуло зеленое платье.
– Бригитта, открывай!
Я рванул на себя дверь, и щеколда соскочила. Мне показалось на мгновение, что она не одна, но полутемная комната была пуста.
– Послушай, мне нужно видеть ведьму. У вас тут есть ведьма?
Зеленоглазая расхохоталась так, что дрогнули связанные под потолком пучки трав:
– Иногда ведьмой называют меня...
– Мне сказали, что к тебе принесли раненого, где он?
Она переменилась в лице:
– Идем. Он в подземелье, я спасла его жизнь, но он должен видеть тебя, иначе ничего не выйдет. Он не хочет жить, понимаешь? Ты должен поверить ему, вчера он пришел ко мне, в жару, он бредил, а я слышала! В бреду не лгут, – она схватила меня за руки, и тотчас отдернула ладонь, словно ожегшись, – ты должен верить ему, он не предавал тебя!
– Довольно! – рассердился я. – Посулила, так веди!
Бригитта была бледна и пошатывалась от слабости и волнения, мне приходилось поддерживать ее; на ступенях она поскользнулась, едва не лишившись чувств – я поднял ее на руки и понес, она указывала дорогу. Она повела меня в замке какими-то потайными коридорами; как-то условилась со сторожившим дверь стражником, и он пропустил нас, и отдернул руку, когда я попытался сунуть ему денег за услугу.
Мы оказались в полутемном подвале, за моей спиной тяжко щелкнула дверь. Со стен свисали плети и какие-то зловещие крючья, неподалеку шмыгнула крыса.
Уилфред лежал на куче грязной соломы. Он попытался подняться при виде меня, и не сразу послушался, когда я приказал ему лечь обратно. Пришлось сесть рядом с ним.
– Я не предавал вас... – чуть слышно проговорил он.
– Ты просил Божьего суда, и суд был тебе дарован, – сказал я, и осекся. Можно ли считать, что суд Божий совершился, если оба соперника живы? Спросить бы при случае Гуго, это каверза по его части.
– Ответь мне лучше: отчего в тот день, если австрийцев действительно привел храмовник, ты не попал в ту же засаду, вернувшись?
– Я попал, – прошептал он. – Но они не убили меня, почему-то... связали, а после храмовник перерезал веревку и сам отпустил меня...
Уж не потому ли, что действительно решил свалить на тебя это предательство, подумал я. Если бы ты тогда остался в плену, то еще три года назад рассказал бы мне эту историю.
– Клянусь, что я никогда не предавал вас, государь... – точно заклятье, повторил Уилфред. – Я хочу только одного: вернуть свое честное имя.
Я не ответил: за дверью забухали шаги, но это оказался Жак, рядом с ним маячила Бригитта.
– Выбираться бы надо, Ваше Величество, – сбивчиво заговорил он. – Сюда за ним скоро придут...
– Выбирайтесь, и уводите его, – сказал я. - Сможете?
Жак словно того и ждал: "Ну да, плащ накинуть, сказать пьян, из наших..."
Бригитта вдруг склонилась передо мной: "Спасибо тебе..."
Я поцеловал ее напоследок, бог весть, свидимся ли. Они вышли прежде, я шел после и позади, точно избавившись от груза давней заботы.
В любом случае, пора бы что-то решать. Если подозрение Уилфреда о храмовнике верно, то остерегаться следует не мне: навряд ли орденский казначей затеял это все ради временной наживы. Стало быть, целят выше. Джон неплохо думает, но робок и нерешителен, Храм подчинит его себе в считанные дни, разоренная – тобою, паладин, разоренная! – Англия окажется легкой добычей для этих ростовщиков, прикрывающихся именем господним. Джону ничего не останется как только отдавать под залог земли, мы оглянуться не успеем, как над островом взовьется белое с алым крестом знамя, новый Родос без властей земных и пошлин...
Ну, я-то не Джон, я их живо обратаю.
В конце темного коридора оказалась неприметная калитка, я вышел куда-то в замковый сад, и почти тотчас увидел еще один знакомый профиль. Изо всех сегодняшних встреч эта была более всего кстати.
– Уж не прекрасную ли Эльвиру д'Альби дано мне счастье лицезреть? – я заговорил с ней на ланг д’оке предосторожности ради. Она, разумеется, не узнала меня, прищурилась:
– Разве мы знакомы?
– Да, мы виделись прежде, только вы навряд ли помните меня, вам тогда было лет четырнадцать, не более...
Право, фрейлины моей матушки, как одна, рано или поздно делаются похожи на нее. Десять лет назад это было кудрявое черноглазое дитя с веселым серебристым смехом, а ныне на меня смотрела дама "со взором, подобным стали", la belle dame sans merci, и горе было пленившемуся ее прелестями...
Я начал расспрашивать ее о ее госпоже, здорова ли, чем занята.
Ничем особенным. Она в Лондоне, свободна в своих перемещениях. Тревожится о своих сыновьях. Равно об обоих.
Я, признаться, переспросил.
– Моя госпожа любит своих сыновей одинаково. И хотя материнское сердце болит за того, кто в плену, она никогда не предпочтет одного другому... ибо несправедливо было бы, согласитесь, уронить на хрупкие плечи женщины тяжесть подобного решения.
– И все же, каково же было бы решение Вашей госпожи, доведись ей принять одну из сторон? – Спросил я безо всякой надежды.
– Моя госпожа поступила бы в соответствии с законом, – бесстрастно произнесла беспощадная прекрасная дама. – Однако более всего ей хотелось бы верить, что родная кровь окажется для ее сыновей дороже иных расчетов и упований.
Я не помню, признаться, что отвечал и как откланялся, как отмахнулся от какой-то служанки, предложившей мне развлечь господ песней за обедом, прошел, мало что перед собою замечая, мимо трапезной, где Гуго читал предобеденную молитву, вышел наружу.
Оказавшись в знакомом месте, я снова вошел в дом Бригитты, сломав, по чести говоря, засов, и рухнул на ее кровать. Не выгонит же она меня, даже если вернется...
Дороже иных упований...
Довериться Джону, любителю окольных путей и округлых фраз, человеку со змеиным сердцем? Благодарствуйте, матушка, довольно с меня предателей. К чему сводятся его упования, мне известно давно, а мои, увы, кажется, все обратились прахом. Здесь всё, всё нужно начинать сначала, а у меня уже сейчас опускаются руки, и если бы не было трусостью для рыцаря и грехом для христианина отчаиваться, я, право, ушел бы со своей лютней наперевес куда-нибудь в поля, в надежде что меня, как Томаса-рифмоплета, утащат какие-нибудь феи...
Я начал молиться, поднял взгляд: с потолка свисали пучки трав и кореньев, в углу шевелилось что-то похожее на гнездо летучих мышей. Я невольно рассмеялся: королю с лютней вместо войска и церковь дадена по делам его.
Я плюнул, поднялся и снова направился в город. Больше всего мне сейчас хотелось напиться, ничего удивительного, что ноги вынесли меня к знакомому трактиру; и через полуоткрытую дверь трактира я заметил великана Малютку Джона. Он вскочил, замахал руками, призывая меня.
– Менестрель, не споешь ли нам балладу, – сказал он. – я заплачу...
На сердце у меня было тяжело.
– Да я и так спою, за компанию, – сказал я, и вправду спел им старую окситанскую балладу про Раймона Руссильонского, его жену, прекрасную Серемонду и трубадура Гиойма де Кабестань.
Люди слушали внимательно, а в самом страшном месте хозяйка даже охнула, закрыв рот ладонью. Что легенд-то после будет...
– Благодарствуй, – сказал Маленький Джон, поднялся и шепнул, проходя:
– Ваше величество, я буду ждать вас снаружи, обождите и выходите следом.
Я перевел разом взлохматившееся дыхание. Это что за новости. Совет был неглуп, я, вправду обождав для верности немного, вышел.
Парень стоял неподалеку и бросился ко мне:
– Айвенго с нами, он все нам рассказал! Пойдемте со мной в отряд, мы готовы выступить на город по первому вашему слову...
Поднять на Джона восстание и осадить его в Ноттингеме, это мысль довольно заманчивая. У Робина, конечно, недостаточно народу, чтобы взять этот замок одним приступом, мы простоим под стенами изрядно, и тогда уж матушке придется выбирать сторону... Мы петляли какими-то тропами, и пришли к месту встречи скорее, чем я мог ожидать: Разбойники стояли вокруг немалых размеров кострища под старым дубом, что-то взволнованно обсуждая, Маленький Джон привлек их внимание каким-то особым свистом, вывел меня на поляну. Разбойники стихли.
– Робин, говори, – сказал я. – В чем твой план?
Робин обернулся ко мне и, помедлив, преклонил колено, то же сделали его люди. Уилфред сидел тут же с ними, и я кивнул ему.
– Встаньте, – сказал я. – Робин, говори.
И он заговорил, и, не выдерживая, перебивая его, говорили другие, говорили много, давая выход давней обиде. В числе обычных обвинений против шерифа о тяжких поборах и неправедном суде я слышал слова довольно тяжкие, и больше всего мне не нравилось, что передо мною стоят сейчас пятьдесят молодцов с разным и довольно недурным оружием, готовые по моему первому слову идти под моей командой на Ноттингем, и взять его, чтобы только добраться до горла сэра Ральфа Мердока. Ни при каких обстоятельствах шериф не должен так ожесточать людей, ведь не я, а человек Филиппа или Пейре Арагонского мог стоять теперь перед ними, и господу одному известно, до каких пределов верность Англии удержала бы их от того, чтобы дать волю негодованию. Поляна гудела, как кипящий котел и после того, как Робин замолк, слышались другие голоса, и сетования в них мешались с призывами, и вдруг болтливый паренек Уилл сказал где-то рядом: а еще стражники шерифа пытали сегодня маленькую юродивую из монастыря, по подозрению, что она отравила тамплиера – да так, что сам палач сбежал от ужаса...
Почему-то изо всех историй именно эта заставила мою кровь вскипеть. Я вспомнил ясноглазую девочку с кленовыми листьми, и в глазах у меня потемнело. У меня не было заветных моих трех дней, не было и трех часов, не говоря уж об осаде. Да как я мог и думать о том, чтобы медлить? Чего еще натворят они без меня? Голове с отрубленным телом подобна страна без короля, и не будет мне ни мгновения, ни единого мгновения передышки отныне и до самой смерти.
– Помедли с восстанием, – сказал я Робину из Локсли, – попробуем решить дело наверняка, и миром. Отправь со мною вестника, и будьте готовы по моему знаку явиться в Ноттингем. Мне говорили, что сегодня на площади будет вершить суд королевский юстициарий – туда и приходите.
Я оставил им лютню, наказав беречь – ныне не до маскарадов – и зашагал прямиком в замок. Вестником ко мне приставили того самого Уилла.
|
|
|
|
|
|
первая
наверх